Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков
Сведения «Документа Шехтера» приоткрывают завесу над причинами достаточно авантюрного похода 943 г. вглубь «материка»: возможно, не столько «стыд», сколько страх вернуться к Игорю после бесславной потери почти всего доверенного Х-л-гу войска заставил последнего искать новую родину на границе Хазарии и исламского мира. Возможен и иной повод для стыда и страха: если Х-л-гу был все же князем Чернигова, то он не только «провалил» свою сферу внешнеполитических интересов «Росии» (хазарскую), неудачно обострив отношения с Каганатом, но и в интересах последнего вторгся в чужую (византийскую) сферу, не добившись успеха и здесь. Оставалось одно — поселиться на мусульманской границе Хазарии, став чем-то подобным «федерату» последней. В этом плане представляется не столь уж беспочвенным заключение о том, что поход на Бердаа свидетельствует о попытке смены грабительской политики русов на Востоке на завоевательную, откуда и гипотетичное желание «закрепиться в Бердаа, опираясь на поддержку местного населения» (Коновалова, 1997. С. 27). Впрочем, последний факт также может являться косвенным свидетельством начала кризиса старой системы власти и системы получения доходов.
В связи с теорией Зоценко — Новик — Шевченко о предполагаемом разделе сфер зарубежного грабежа и торговли между Киевом и Черниговом, допустимо предположение о возможном нарушении этого раздела остатками киевского войска и переход его на службу либо Чернигову, либо прямо кагану Хазарии.
В описании Ибн Мискавейха проскальзывает интересная в плане определения динамики изменения содержания понятия «русы» деталь. Так, охранявшие оставленные в устье Куры суда люди делились на «матросов» и «300 человек русов» (Якубовский, 1926. С. 67). Последнее предполагает трактовку, что «русы» в данном случае тождественны воинам на судах, «морской пехоте», дружине.
Второе проявление кризиса, уже внутреннего, — это Древлянское восстание. Споры о том, носило ли оно характер «народного восстания» против феодализации, относилось ли к «национально-освободительным» движениям или же имело смешанный характер, ушли в прошлое. Впрочем, дискуссионными остаются не столько его причины, сколько то, зачем потребовалось Игорю собирать дополнительную дань с древлян. В НПЛ содержится вполне исчерпывающий ответ на этот вопрос. Древлянская часть дани была отдана в «кормление» Свенельду в ознаменование его побед над «угличами» и взятия Пересечена после трехлетней тяжелой осады. Возможно, это было сделано как бы в компенсацию утерянной возможности брать дань с этого племени, покинувшего свое место обитания («и посем приидоша межи Буг и Днестр и седоша тамо»: НПЛ. Л. 31 об.). Текстуально это произошло после успешного похода на Царьград, возглавленного, по НПЛ, Олегом, что по контексту ПВЛ и в связи с возможной коррекцией ее автором дат по византийско-болгарским источникам можно сопоставить с незавершенным походом Игоря в 944 г. Во всяком случае, подготовка к ним описана одинаково и свидетельствует как о напряжении всех сил державы, так и о ее более ограниченных возможностях после разгрома войска Х-л-гу в 920 г. или 941 г.
Если сопоставить информацию с версией ПВЛ о походе Олега (907 г.), то в 944 г. не участвовали в нем, то есть фактически вышли из подчинения «верхнему» уровню власти («росам») многие «славинии». Если все же считать перечень племен выдумкой Нестора, отражающей этнический состав Русской державы в целом, то предшествующее предприятие (920 или 941 гг.) было гораздо более масштабным: 10 ООО «скедий» руси, которая, вероятно, в данном случае понималась византийскими авторами как сводное наименование всего разноплеменного войска, посланного Игорем. Для русских же летописцев (в указанном случае солидарны авторы и «Начального свода», и ПВЛ) вопрос о полном представительстве в походе 920/941 г. всех «языков» державы Рюриковичей был настолько очевиден, что они не стали раскрывать взятый у византийцев этноним «русь».
Во всяком случае, в 944 г. Игорь уже вынужден был «послать по Варяги многи за море», а «воев» дали только поляне, словене и кривичи (по НПЛ), таким образом, обе «Росии» и та часть кривичей, которая относилась не к ним, а составляла отдельную «славинию». ПВЛ добавляет, что кроме варягов были «наняты» и печенеги, а также, возможно, на таких же условиях, участвовали тиверцы. Имеющиеся источники (новые вряд ли уже появятся) не дают оснований для категорических выводов, однако с точки зрения структуры державы Игоря, ее функций и источников доходов правящей верхушки катастрофа 941 г. вполне логично могла (и должна была) привести к подобным внутренним последствиям. Они, что достаточно редко, нашли отражение в материалах археологии и нумизматики. На Левобережье начинается перестройка и укрепление некоторых роменских городищ[159], в которых формируется общая для этих нескольких центров, более богатая, чем на окружающих поселениях, но не салтоидная и не древнерусская, а самобытная культура (Шинаков, 1980а, б; Куза, 1981). Возникает самостоятельная денежно-весовая система (Зайцев, 1991; 1992; Шинаков, Зайцев, 1993), даже с возможной чеканкой местных монет на хазарско-восточной основе (Куза, 1981. С. 29, 38). Все эти изменения могут, на уровне гипотезы, свидетельствовать о зарождении на хазаро-русском пограничье некоей третьей суверенной государственности, получившей возможность развиваться в условиях прогрессирующего ослабления Каганата и кризиса «Росии» (Шинаков, Григорьев, 1990). Кризис коснулся не только ее отношений со «славиниями», но и ситуации внутри ее самой.
Поход 944 г., судя по позднее заключенному договору, не привел к восстановлению более или менее регулярной выплаты дани-«откупа» с Византии: дело ограничилось компенсацией «золотом и паволоками» дружинникам — непосредственным участникам похода на Дунай. Были ограничены и многие торговые привилегии, пребывание русов «без купли» в Константинополе, затруднено их передвижение не только в столице, но и на дальних окраинах империи (запрет на зимовки в Белобережье, находившемся, судя по всему, в сфере интересов Корсуня), отменена торговля «без мыта» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 12–12 об., 13).
С другой стороны, вполне логично предположить, что сюжет «Саги о Хальфдане, сыне Эйстейна», повествующей о борьбе между собой фактически независимых «конунга Альдейгьюборга» и «ярла Алаборга» (Древнерусские города… 1987. С. 161–162), навеян именно реалиями середины и начала второй половины X в.[160]
Действительно, отсутствие обычных для саг такого рода упоминаний конунгов Гардарики или Хольмгарда возможно лишь в конце правления Игоря и начале княжения Ольги, до возмужания Святослава, когда земли к северу от Новгорода могли быть предоставлены сами себе и там возобновилась самостоятельная варяжская активность, достигшая завершения в походе ярла Эйрика на Ладогу в 997 г. (Снорри Стурлусон, 1980. С. 152–153).
Добавим сюда независимого (и не из Рюриковичей)
